Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Александрович Шинаков

пути в самом его начале. Кстати, как показали неблагоприятные для Киева события 1023–1026 гг., сомнения в «благонадежности» Чернигова и северян были вполне обоснованными. Скорее всего, именно в связи с этим первый гипотетичный поход на северян на Псел проходил не через Чернигов Посемье, а в южном варианте, в обход, кстати, достаточно устоявшейся и, соответственно, укрепленной русско-северянской границы в нижнем Подесенье (Григорьев, 1988; 1990; 1993). Возможность такого пути (от Переяславля на Верхний Псел и далее — к Курску) была предусмотрена автором для древнерусской эпохи; А.П. Моця допускает его существование еще до христианизации Руси, то есть в период гибели Горнальского городища, в качестве «второго генерального направления расширения политической власти феодальной верхушки» (Моця, 1993. С. 64–65).

Однако правила или нет в Чернигове независимая (или вассальная), безусловно русская, а не «местная» (северян — ская) династия, именно его округа стала, по данным археологии и нумизматики, исходной базой для второго направления «государственного освоения» земель не только северян, но и части радимичей с вятичами. Впрочем, даже если Ярополк ликвидировал черниговскую династию, о чем нет данных (как и прямых сведений о наличии самой династии), то он выступил ее правопреемником, в том числе и в сфере внешних контактов. Во всяком случае, он поддерживал мир с печенегами (установленный Претичем?), которого не было у Святослава (события 972 г.), и мог рассчитывать на получение от них помощи против Владимира в 980 г. (ПСРЛ. Т. 1. Л. 24 об., 25).

Кроме земель северян, до начала правления в Киеве Владимира Святого была, вероятно, присоединена к Древней Руси и Волынь. Начало интенсивных экономических связей этой области по Припяти с Поднепровьем, а через него — и с Востоком датируется, по данным нумизматики, серединой 80-х гг. IX в. (Фомин, 1993. С. 79). Косвенно об этом же говорят следы штурма крупных племенных центров Волыни (Зимно) и на припятском пути к ней (Хотомель) на рубеже IX–X вв. (Тимощук, 1995. С. 26–27). После некоторой лакуны в 40–50-х гг. X в., связанной, впрочем, с событиями не на западной, а на восточной границе Руси (с Хазарией) (Фомин, 1995. С. 67, 72), поток восточного серебра по Припяти возобновляется в 70-х гг. X в. (Костомлотский клад на Западном Буге). В этой связи начинает работать и такой, возможно, случайный и изолированный сам по себе факт, как находка в одном из двух больших «княжеских» курганов с трупосожжениями в Пинске дирхема Нух бен Насра самаркандской чеканки 952–963 гг. (Марков, 1910. С. 24; Кухаренко, 1968. С. 87). В.А. Кучкин, ссылаясь в том числе на данные А.В. Назаренко, считает возможным вообще относить часть Волыни в верховьях Западного Буга, до Карпат и «польских земель» (Кучкин, 1995. С. 95–96), в состав изначальной «Русской земли». Но даже если и так, это свидетельствует не об отсутствии на Волыни в середине X в. самостоятельного княжества вообще, а лишь о таковом во главе с местной, а не одной из «русских» династий (вроде Турда в Турове). Возможно, но не обязательно о раннем присоединении к «Русской земле» на уровне ликвидации местной княжеской власти и образования «градов» с русскими дружинными гарнизонами может свидетельствовать достаточно редко встречаемый, кроме «Росии» и северных центров типа Гнездова, Тимерева, Ладоги и Пскова, «камерный» обряд захоронения на Волыни. Здесь он, однако, обладает одной спецификой: «склепы»-срубы были размещены на горизонте (Мельник, 1901. С. 479–876; Моця, 1993. С. 59), хотя имеются и ямные захоронения (Седов, 1982. С. 96), которые некоторые исследователи предлагали даже считать этнокультурной особенностью волынян (Тимофеев, 1961. С. 56–73). Сочетание идеи дома и погребального костра также встречено на Западной Волыни, однако в единичных случаях (Мельник, 1901. С. 503, 520; Бліфельд, 1954. С. 159–160). Прямых аналогий мало — в Кветуни (Шинаков, 1995а. С. 84–85; 19956), близ северо-восточных границ «Русской земли», возможно, в «Росии» X в. и Сумарокове в верховьях Сожа (Енуков, 1990. С. 111, 233), то есть, по нашей концепции, на границах смоленской группы «русов» и земли радимичей. Интересен факт наличия в обоих последних захоронениях (Кветуни и Сумарокове) такой характерной «ранговой» детали «русского» дружинного костюма, как бляшки воинского пояса (Падин, 1976; Енуков, 1990. С. 113. Рис. 44). Примечательны прямые аналогии сумароковским бляшкам в дружинных некрополях Сновска, Левенки (к югу от земли радимичей), а также Гнездова и Тимерева (Самоквасов, 1916. Рис. 7.64; Фехнер, Недошивина, 1987. Рис. 4; Сизов, 1902. С. 44, 48. Табл. III). Сам же обряд уникален: даже в специальной сводке 3. Бессарабовой (Бессарабова, 1973) упоминания о нем отсутствуют. Предварительно его можно интерпретировать как результат длительного мирного синтеза русско-дружинных и местных религиозных воззрений и погребальных обрядов (Шинаков, 1995а. С. 136; 1995 г. С. 86).

Однако, как мы уже ранее упоминали, вряд ли есть веские основания считать возможным существование в X–XI вв. «Туровского княжества, включавшего земли древлян и дреговичей (с Пинском), а какое-то время и Волынь» — преемника не менее могущественного и обширного союза племен во главе с древлянами (Милютенко, 1990. С. 174–175). Скорее можно говорить о том, что во время кризиса 40-х гг. или сразу после него некий «русский князь» (в данном случае предводитель варяжской дружины типа «морского конунга») или основал город, названный в свою честь, на Припятском пути, соединявшем Волынь с «Росией», либо сделал его, принадлежавшего ему при Игоре на «вассальных» правах, полностью независимым от Киева. Последнее представляется более верным, чем самостоятельная «викингско-основательская» деятельность Тура (Турда), еще и потому, что в событиях с середины X в. (а в ПВЛ — и ранее) дреговичи — это даже не этноязыковая единица, поглощенная понятием «град Туров» и его земля. Вряд ли Туров можно считать «племенным» центром дреговичей (Тимощук, 1995. С. 49) не только из-за противоречащих этому прямых указаний летописей (ПСРЛ. Т. 1. Л. 23 об.), но и в связи с редкостью случаев, когда центры «русской» государственности возникали непосредственно в бывших «племенных градах» (и даже на их развалинах). Псков постепенно заменяет Изборск, Ростов — Сарское и т. д. В прилегающих землях столица племенных князей и «старцев» — Искоростень — сжигается полностью, его заменяет великокняжеский Вручий (здесь опять не права Н.И. Милютенко, говоря об отсутствии стольного города в «Деревех» во второй половине X в.: Милютенко, 1990. С. 174). Абсолютно то же самое можно отнести к Полоцку и Рогволоду.

На какое-то время волыняне, даже если они и не хотели восставать против Киева (или же русский наместник — объявлять себя независимым), силою обстоятельств оказались от него отрезанными. Причиной тому сначала Древлянское восстание, затем реальное правление Олега Святославича в «Деревех» и более гипотетичное, но весьма возможное — Тура-Турда в Турове. В итоге абсолютно не освещенная летописью до 975 г. полоса борьбы внутри корпорации русских князей и даже в самом роде Рюриковичей с 970 по 975 г. могла разворачиваться